Содержимое

Введение

Из всего многообразия проблем, выдвинутых французской буржуазной революцией выделяются вопросы, связанные с конституцией 1793 года, ее сопоставление с текстом конституции 1791 года, нахождение сильных и слабых сторон конституции, и, естественно, выделяются проблемы, связанные с реалиями якобинской диктатуры.

И цель работы состоит в том, чтобы проанализировать и сопоставить тексты конституций 1791 г. и 1793 г. и рассмотреть вопрос, связанный с установлением якобинской власти, то есть якобинской диктатуры.

Чтобы достичь эту цель необходимо решить следующие задачи;

  • рассмотреть сильные и слабые стороны конституции 1791 г;
  • рассмотреть необходимость ее пересмотра после свержения монархии;
  • рассмотреть проекты новой конституции и принятие якобинской конституции;
  • выделить демократические аспекты и утопические стороны конституционного акта;
  • рассмотреть санкюлотное и якобинское понимание народного суверенитета и выявить опасность диктатуры;
  • выделить причины перехода к временному революционному порядку управления;
  • рассмотреть октябрьский и декабрьский декреты 1793 года о временном революционном порядке управления;
  • выделить органы и институты якобинской диктатуры;
  • рассмотреть вопрос, связанный с якобинским террором и его функциями и выявить причины поражения диктатуры.

Необходимо отметить, что ни об одном событии всемирной истории не написано так много, как о Великой Французской революции. Ей посвящали свои труды историки. Она привлекала внимание выдающихся писателей. О ней часто размышляли профессиональные политические деятели.

Для написания этой работы были использованы, прежде всего, Документы истории Великая Французская революция в двух томах. Это не только двухтомное издание документов, этот труд завершает собой серию из семи книг, посвященных французской революции. Связанное с ее 200-летием предприятие, инициатором которого выступили преподаватели кафедры новой и новейшей истории исторического факультета МГУ и лично Адо, оказалось успешным. Был сделан значительный шаг от весьма устаревших и идеологизированных представлений к новому, более современному и научному видению Великой Французской революции. Хотя конкретные события и перепетии общественно-политической борьбы революционных лет не стали в сборнике предметом специального рассмотрения, это не означает, что они не получили в нем отражения вообще. Чтобы показать разрушение старого и создание нового как динамичный процесс, проходивший в противоборстве различных общественных и политических сил, публикуются не только законодательные акты и постановления, но и речи политических деятелей в Учредительном собрании, Законодательном собрании, Конвенте и клубах, документы демократических организаций, народные петиции.

В первом томе широко представлены документы первых лет революции, когда были провозглашены и закреплены в законодательстве новые принципы государственного и общественного устройства, уничтожен абсолютизм, проведен в жизнь принцип разделения властей, созданы на основе цензового избирательного права однопалатный законодательный орган и система местного самоуправления. Материалы освещают свержение монархии, установление республики во Франции, возникновение временного революционного порядка управления (якобинской диктатуры). Публикуемые источники дают возможность изучать особенности внутренней политики Термидорианского Конвента, процесс ликвидации режима якобинской диктатуры и государственной системы революционного террора, попытки выработать политическую систему, отличную от конституционной монархии и от республики, и от диктатуры.

Во втором томе содержатся документы, отражающие социально-экономические преобразования, а также материал, характеризующий народные движения и массовое создание революционной эпохи. Отличительная черта этого тома состоит в том, что множество опубликованных в нем документов почерпнуто непосредственно из архивохранилищ. Другая часть документов взята из сборников документов начала века, не переводившихся ранее на русский язык. Также в этом томе представлены речи и доклады Кутона, вышедшие из-под его пера постановления. И без знания этих произведений Кутона наши представления о феномене робеспьеризма, о первой попытке осуществить утопический идеал в масштабах целой страны средствами революционного насилия, безусловно, останутся неполными. Тем более что постоянное участие в практической деятельности побудило Кутона более конкретно и откровенно излагать то, что его коллеги облекали в туманные покровы метафизики.

Также Великую Французскую революцию изучал Т. Карлейль. Его труд «Французская революция» написан в жанре исторического портрета. Это не столько систематическое изложение истории Французской революции, сколько беседы с читателями о тех, кто творил историю. Причем зачастую Карлейль мало считается с достоверными фактами, как бы «дорисовывая» своим художественным воображением определенные портреты, например Мирабо, Дантона. В этом смысле его книга – не история, а роман. В своем повествовании Карлейль Т. менее всего беспристрастен. Субъективизм симпатий и антипатий автора вполне очевиден. Не избежал он и соблазна как бы заново смоделировать ход давно минувших дней. Вместе с тем Французская революция в интерпретации Карлейля не лишена исторического оптимизма. Автор, одним из первых, заявил, что эта революция была неизбежной и закономерной.

Также в его работе можно заметить соединение исторически точного описания с необычайной силой художественного изображения великой исторической драмы, протест против деспотизма в любой форме и глубокая человечность.

Основное внимание в своей работе Карлейль Т. уделяет, прежде всего, террору. И по образному выражению Саймонса, читатель видит события, как при вспышках молнии, которая освещает поразительно живые исторические сцены: суд над королем и его казнь, трагизм и ярость последних лет революции. Перед читателями проходит бесконечная вереница людей и событий, нарисованных с сочувствием и осуждением.

Карлейль Т. был одним из первых исследователей, который спустя 40 лет после термидорианского переворота 1794 г. попытался беспристрастно разобраться в причинах массового террора в период Французской революции. Он, в частности, отмечает зловещую роль «закона о подозрительных», лишившего граждан Первой республики какой-либо правовой защиты. Он сожалеет о казнях жирондистов, скорбит о гибели Дантона и его друзей, но и не злорадствует при описании казни Робеспьера.

Разумеется, «Французская революция» Карлейля Т. отражала тот уровень знаний и анализа, который был возможен в английском обществе 30 г. ХIХ в.

Дж. Саймонс справедливо пишет, что некоторые личности, не пользующиеся симпатией Карлейля, такие как Робеспьер и Сен-Жюст обрисованы у него однобоко, а его оценка Мирабо совершенно неприемлема с точки зрения современной науки[1]».

И все же поражает доброжелательное без «крика» стремление Карлейля разобраться как в причинах, вызвавших массовый террор, так и в попытках нарисовать объективную картину повседневной Франции той эпохи. Он указывал, что объединение добродетели и террора страшная человеческая трагедия якобинцев. Также он отмечает, что на словах монтаньяры действительно отстаивали благородные идеалы свободы, равенства и братства, к которым стремится человечество и сегодня. Но для Робеспьера и его многих единомышленников, как утверждает Карлейль, доктрина (принцип) оказалась дороже жизни в буквальном смысле этого слова. Трагично, когда доктрину защищают путем отсечения чужих голов, да еще и во имя личной диктатуры.

Для написания работы мы использовали и главный труд Олара А. «Политическая история Французской революции». Эта книга, вышедшая в 1921 году – это плод долголетнего и кропотливого изучения огромного архивного материала прессы этой эпохи. Олар поставил своей целью оправдать право на существование буржуазной демократии и республики. Но он не мог не идеализировать завоеваний буржуазной революции XVIII в. По его мнению «Декларация прав человека и гражданина» уже нашла явно выраженный республиканский и демократический характер. Она не только разрушила прошлое, но и явилась политической и социальной программой будущей Франции. Когда договор между королем и нацией был нарушен, то сама жизнь заставила французов применить на практике все последствия Декларации прав в форме режима 1792 – 1793 гг., по мнению Олара. Таким образом, Олар стремится установить тенденцию, связь не только между основными эпохами Французской революции, но и между первой и третьей республикой. Более всего места Олар отводит изложению истории республики и добрую треть всей работы – истории Конвента. Эта часть работы основная и наиболее значительная, по мнению самого автора.

Его работа содержит и громадное количество ценных фактов, относящихся исключительно к политической истории. Особое внимание он уделяет борьбе партий, политической идеологии и религиозной политике.

Олар – идеалист, утверждавший, что якобинское правительство было, прежде всего, правительством национальной обороны, а террор, составлявший стержень их политики был, прежде всего, лишь вынужденным средством защиты от внешних и внутренних врагов. Но все же его работа является важным пособием при изучении вопросов по данной теме.

Идеализирует в своей работе Робеспьера и якобинцев Матьез. Но на исходе своей жизни он во многом пересмотрел прежнюю идеализацию якобинской диктатуры и террора. В конце 20г. он писал, что, несмотря на кратковременный характер якобинского террора, этого все же было достаточно, чтобы заставить народ ненавидеть республику и задержать на целое столетие торжество демократии.

Собуль посвящал свои труды различным вопросам истории Великой Французской революции. Однако главной проблемой, привлекшей внимание Собуля, является история городских низов во время революции и, прежде всего, история парижских санкюлотов в период наибольшего накала классовой борьбы – в короткий, но столь богатый по содержанию период революционно-демократической якобинской диктатуры. А Собуль рассматривает историю народного движения в Париже в двух аспектах. С одной стороны, он исследует это движение так сказать изнутри: какова была социальная структура санкюлотов, какие требования выдвигались этими народными организациями, как протекала их жизнь и борьба. В решении этих вопросов работы Собуля вносят много нового.

Пристальное внимание Собуля привлек кардинальный вопрос о связях и взаимоотношениях народного движения, или как называет его Собуль «санкюлотского течения» революции и различными группами революционной буржуазии, класса, осуществлявшего гегемонию в годы революции. Особенно большое внимание уделил Собуль развитию отношений между санкюлотами и их организациями и Революционным якобинским правительством. Решая поставленные им вопросы, Собуль широко использует новые материалы, разысканные им во французских архивах. Совершенно справедливо автор рассматривает санкюлотов – как одну из главных движущих сил революции. Именно движение санкюлотов сделало возможным установление Революционного правительства, обеспечило победу над интервентами и внутренней контрреволюцией.

Собуль прослеживает несоответствие между устремлениями буржуазии и действиями санкюлотов в политическом плане. Из буржуазных лозунгов политической свободы и равенства санкюлоты делали крайние выводы, по-своему истолковывали официально провозглашенный революцией принцип народного суверенитета и требовали фактически создания политической системы, которая обеспечила бы постоянное и активное участие народа в политической жизни.

Рассматривая деятельность секций с начала «критического периода Французской революции», т.е. после восстания 1792 г., Собуль отмечает постоянное стремление секций выйти за узкие рамки решения чисто местных вопросов и добиться права контроля над деятельностью депутатов, вплоть до права их отзыва.

Вместе с тем, требования «прямой демократии» отнюдь не ограничивалось желанием максимального расширения формальной демократии. Их своеобразный революционно-плебейский характер явно проявился, например, в стремлении секционеров лишить политических прав «плохих патриотов», людей, враждебных революции, в отказе от тайного голосования.

Естественно, что эти народные требования, методы и средства борьбы вызывали нередко не только недовольство, но и прямое противодействие якобинских властей.

Собуль приводит много материалов, рисующих сложность и противоречивость союза революционной буржуазии с народом, показывающих неспособность даже самых передовых представителей буржуазии прочно и надолго сплотить вокруг себя народные массы. Автору удалось пролить и новый свет на классовую подоплеку трагических событий 9 термидора. Новые материалы, почерпнутые Собулем из архивов, в частности из фондов Комитета общественной безопасности, значительно дополняют приводившиеся ранее историками сведения о нарастании уже с весны 1794 г. недовольства мелкого парижского люда, той линией уступок буржуазии, которую проводила робеспьеристская партия после разгрома левых якобинцев.

Интересны работы и Манфреда А. Им созданы публикации и исследования о Робеспьере, Марате, Мирабо. В его книге «История Франции» можно найти материалы, связанные с проблемами якобинской диктатуры. Но Манфред А.З. идеализирует якобинизм в своих работах.

Ревуненков же и Захер придерживаются более критического подхода к якобинской власти.

В работах Ревуненкова «Очерки Французской революции» и «Парижская коммуна 1792 – 1794» выдвинута точка зрения, согласно которой во Франции 1793 г. сложилось своеобразное двоевластие – диктатура революционной буржуазии, воплощенная в Якобинском Конвенте и правительственных учреждениях, и зачатки революционно-демократической диктатуры народных низов, воплощенных в коммуне Парижа и ее секциях.

Большой вклад в изучение этого периода внес и Николай Молчанов. В его книге «Монтаньяры», изданной в 1989 году, в отличие от обычных биографий серии ЖЗЛ, не один, а много героев, хотя главное место уделено, естественно, трем великим вождям монтаньяров – Дантону, Марату и Робеспьеру. Такое расширение биографического жанра ведет к более широкому раскрытию среды, в которой они жили и боролись. Как отмечает Молчанов Н., этих людей, часто пылавших ненавистью друг к другу, объединяло нечто возвышенное и священное: беззаветная преданность революции, любовь к родине и народу. Их роднит необычная самоотверженность, отказ от личного счастья в жизни ради общественных интересов. Молчанов Н. говорит о них без прикрас, искажений и без снисхождения. Он отмечает, что эти люди брали подчас на себя задачи, превосходящие человеческие силы. Но несомненно, что все они – это подлинные герои Великой революции, самоотверженные и смелые. Но это, как писал Молчанов Н., живые люди, которым ничего человеческое не чуждо. Люди сложные, противоречивые, способные быть прозорливыми и мудрыми, но и уязвимые для ошибок и заблуждений, люди, поддающиеся порой слабости, опускающиеся до личного рассвета и поднимающиеся до самоотверженности и величия. Молчанов Н. пытается показать как отрицательные, так и положительные стороны этих героев Великой Французской революции.

И нет, наверно, такой работы, посвященной якобинскому периоду революции, где три вождя монтаньяров не упоминались бы через запятую, как вершители судеб французской нации в смутную годину великого террора. Не один из них в те роковые месяцы не отделял себя от двух других: идеи и политики – все было общим. Известный исследователь революции М. Мишле, назовет их «Робеспьером в трех лицах», подчеркнув единство в словах и действиях. Не разделяли их и противники: все трое закончили жизни в один день на одном эшафоте.

Но сведения о Кутоне всегда были поверхностными. И лишь Чудинов уделяет внимание Кутону, даже объясняет, почему в работах общего характера сведения о Кутоне ограничиваются, как правило, сообщения о том, что до революции Кутон был юристом и страдал тяжелой болезнью.

Чудинов объясняет это следующим образом: «Взоры ученых, занимающихся данной проблемой были обращены, прежде всего, на товарищей Кутона по триумвирату, потому что именно Робеспьер и Сен-Жюст наиболее полно обосновал тот социальный идеал, который партия робеспьеристов настойчиво пыталась воплотить в жизнь».

Кутон же, как отмечает Чудинов, выполнял огромный объем черновой работы по применению этих принципов на практике, не поднимался на столь высокий уровень теоретических обобщений, как его соратники. И все же без знания произнесенных речей и докладов Кутона наши представления об этом периоде будут не достаточно полными.

Чудинов уделяет внимание и якобинской политике. И приходит к выводу, что усиление террора центральными органами государственной власти происходило одновременно с ослаблением внешней опасности, и наибольший размах террор приобрел весной – летом 1794 г., когда войска республики уже почти везде вели боевые действия на территории неприятеля и внутри страны было покончено не только с очагами открытого сопротивления, но и даже с любыми проявлениями легальной оппозиции.

Использовав сочинения перечисленных авторов, мы попытаемся раскрыть тему работы.

Глава 1. Якобинская Конституция

1. Сильные и слабые стороны конституционного акта 1791 года

3 сентября 1791 года во Франции была принята первая конституция, согласно которой страна объявлялась конституционной монархией. Конституция вводила на всех уровнях принцип выборности и в местах муниципалитета, и департамента, и страны. Она привела к системе разделения властей: отдельно исполнительная, отдельно законодательная, отдельно судебная. Законодательная власть принадлежала однопалатному Законодательному собранию. Только оно, по конституции 1791 г., имело право предлагать и принимать законы, распоряжаться вооруженными силами страны, ее финансами и национальными имуществами. По предложению короля, Собрание могло принимать окончательное решение по вопросам войны и мира.

Главой исполнительной власти, по конституции, являлся наследственный король «божьей милостью и конституционным законом государства[2]». Он назначал министров и высших должностных лиц – дипломатов и военноначальников, ответственных не перед Законодательным Собранием, а только перед королем. Королю также предоставлялось право суспензивного (отлагательного) вето.

При отказе короля подписать законопроект, он приобретал силу закона лишь при условии, если Законодательное собрание двух последующих составов вновь одобрит его. Личность короля объявлялась священной и неприкосновенной. Но согласно тексту Конституции, в случае отстранения короля от власти, он мог быть предан суду.

Исполнительная власть короля значительно ограничивалась, он мог действовать только в рамках законов, принятых Законодательным собранием.

Судебная власть «ни в коем случае не может осуществляться ни законодательным корпусом, ни королем». Она принадлежит судьям и суду присяжных

При таком разделении властей было меньше возможностей для беззакония и подавления свободы, к тому же, если власть разделена, не может быть диктатуры.

В конституции к тому же не только провозглашены, но и проводятся в жизнь свобода печати, свобода слова. Все партии и группы имеют свои газеты и Мирабо, и Марат, и др. Говорят, что хотят: «свободное выражение мыслей и мнений есть одно из драгоценнейших прав человека[3]». Появляется много политических клубов. В одном только Париже появилось 335 газет, отражавших самые разные позиции. В организованных клубах шли активные политические дебаты. И здесь, и в законодательных органах проявлялся плюрализм мнений.

Население перестало быть заложником некомпетентных решений королевского окружения.

Конституция ввела и новое административное деление страны. Франция была разделена на 83 равных по населению департамента, которые делились на дистрикты, кантоны и общины. Так было уничтожено запутанное и лишенное смысла административное деление феодальной эпохи. В основных чертах введенная в 1791г. административная структура сохранилась до наших дней.

А вот равенство пока не было достаточно продвинуто, хотя и здесь достижения были очень большие – юридическое равенство: законы одни для всех и судят всех одинаково за одинаковые преступления одним и тем же судом, все имеют доступ ко всем должностям и военным, и гражданским, все одинаково платят налоги. К тому же по конституции был уничтожен сословный строй, упразднены привилегии и титулы, восторжествовало гражданское равенство. Но нет политического равенства, полной демократии, существует имущественный ценз. Право быть выборщиками получали те граждане, размер дохода которых, в зависимости от места их проживания равнялся оплате труда за 100 – 200 рабочих дней, те, которые нанимали или арендовали имущество стоимостью эквивалентной оплате труда за 400 рабочих дней. Существовало и разделение граждан на активных и пассивных, т.е. отсутствовало всеобщее избирательное право. Принимать участие в выборах могли только имущие, так называемые активные граждане, которыми считались мужчины старше 25 лет, постоянно проживающие в данной местности, уплачивающие определенный подоходный налог, не работающие по найму. Следовательно, рабочие не получали избирательных прав.

Из 25 млн. французского населения лишь 4,3 млн. получало право активного гражданства. Т.е. почти половина взрослого мужского населения была лишена избирательных прав, были политически бесправными.

Т.е., с одной стороны, в «Декларации прав человека и гражданина», включенной в Конституцию, провозглашалось равенство всех людей, а с другой стороны, деление на активных и пассивных граждан.

И именно деление на активных и пассивных и составляло главный минус Конституции и вызывало недовольство народа.

Французское население ведь очень любило политику, стремилось само участвовать в речах, в революционных делах.

Известно, что в Париже именно коммуна, состоявшая из народа и ее секции низвергли короля и стали после 10августа 1789 г. настоящим очагом и главной силой революции. Коммуны были, таким образом, душой Великой революции, ее очагами, рассеянными по всей стране.

Коммуна, зародившаяся из народных движений, не отделялась от народа. Напротив того, благодаря своим округам, отделам, секциям, составлявшим органы народного самоуправления, она оставалась народным учреждением. Округа присваивали себе обязанности, прежде принадлежавшие полиции, суду или различным министерствам старого порядка, они превратились в постоянные, необходимые органы городской жизни. Округа занимались и вооружением народа и вообще действовали как самостоятельные революционные власти.

После взятия Бастилии округа стали уже действовать как официальные органы государственного управления. Каждый округ избирал для заведования своими делами особый гражданский комитет. Для отношений друг с другом округа «создали свое центральное бюро», в котором делегаты, назначавшиеся специально для каждого дела, встречались и обменивались своими сообщениями. Таким образом, возникла первая попытка коммуны, составлявшейся снизу вверх из федерации окружных организаций, возникших революционным путем по инициативе народа.

Постепенно округа расширяли круг своей деятельности. И округа далеко не ограничивались одними чисто городскими делами. Они принимали участие в обсуждении всех крупных политических вопросов, волновавших Францию. Королевское вето, повелительный наказ депутатам, помощь бедным, еврейский вопрос, вопрос об избирательном цензе – все это обсуждалось округами.

В 1790 г., в то время, когда политическая реакция все более и более усиливалась, парижские округа, наоборот, приобретали на ход дел все большее и большее революционное влияние. П.А. Кропоткин пишет: «Пока Собрание подкатывалось понемногу под королевскую власть, округа, а затем секции Парижа расширяли мало-помалу круг своей деятельности в народе[4]». И вместе с тем они закрепляли союз между Парижем и провинцией и готовили почву для революционной коммуны.

Самые важные акты коммунальной жизни, политической и административной, совершаются округами: продажа национальных имуществ ведется, как того пожелали округа, через посредство их особых комиссаров; федерация всей французской нации подготовляется собранием делегатов, получавших от своих округов специфические полномочия.

Но еще важнее того, что это движение, зародившееся вначале из потребности обеспечить продовольствие населению Парижа и защититься от опасности иностранного вторжения, т.е. отчасти из задач местной администрации, приняло в секциях характер общей конфедерации всего французского народа, в которой участвовали представители всех волостей и департаментов Франции. После же упразднения округов секции стали очагами революции. Т.е. народ постоянно принимал участие в политических делах Франции. И, естественно, деление граждан на активных и пассивных вызвало недовольство.

Но, тем не менее, Конституция открыла перед широкими слоями населения (мужского) – большие перспективы. Все могли стать офицерами в армии и продвинуться дальше. Никого нельзя было беззаконно бросить в тюрьму (все на основании закона).

Перед судом все были равны, в повседневной жизни – люди были равны в правах; в налогообложении были равны. Не было лишь политического равенства. Да и то, только лишь 3 млн. из 7 млн. (т.е. меньшая часть мужчин) не могло голосовать и служить в национальной гвардии. Но конечно, это был недостаток демократии.

Поэтому Конституция 1791 г. удовлетворяла только некоторую часть населения. К тому же декрет о гражданском устройстве клира, включенный в конституцию, вызвал ожесточенное сопротивление церкви.

Французская церковь совершенно выводилась из-под контроля Рима и подчинялась «безбожному» революционному государству.

Примерно половина священников отказались присягнуть и была лишена приходов. Прихожане же доверяли своим неприсягнувшим кюре и отвергали присланных на их место «чужаков», давших присягу и представлявших признанную властью конституционную церковь. Все это создавало сложную проблему, поскольку верующие не могли удовлетворить повседневные религиозные потребности, не говоря уже о ритуалах крещения, венчания и др. Отсюда рост общественной напряженности в ряде регионов, обнаружившейся с 1791 г.

К тому же с принятием конституции и роспуском Учредительного собрания революция отнюдь не закончилась. Завершился ее первый, начальный этап, на котором был сломлен абсолютизм и создан режим конституционной монархии.

Этот режим, конечно, представлял собой шаг вперед по сравнению с дореволюционным периодом. Однако многие важные задачи буржуазно-демократической революции еще не были решены. Крестьянство еще не избавилось от основных феодальных повинностей, тяготевших над ними. Не получило оно и широкого доступа к земле из фонда национальных имуществ.

Политические права подавляющей части народа были крайне ограничены. Место аристократии дворянской заняла «аристократия богатства», верхушка буржуазии, которая превращалась в новый господствующий класс.

Хотя Конституция и носила достаточно антифеодальный характер, чтобы вызвать ненависть короля, аристократов, но вместе с тем, она не была достаточно революционной, чтобы вызвать одобрение народа.

Все это так или иначе способствовало пересмотру Конституции 1791г.

Необходимо отметить, что монархический режим, особенно после бегства короля, вызвал неприятие населения и, конечно, конституция 1791 г. показалась недостаточно демократической. Монархия, ее связь с иностранцами – отсюда недовольство и свержение короля, свержение монархии. После этого конституция тоже пала и стали работать над новой.

2. Проекты новой Конституции

Существовало несколько проектов новой конституции. Это проект жирондистов и монтаньяров. В конституции монтаньяров исполнительный совет выбирался законодательным корпусом из списка, составленного избирательными собраниями департаментов. Жирондисты же предоставляли народу выбор членов казначейства и контрольной палаты, монтаньяры предоставляли этот выбор исполнительному совету. Двойная подача голосов, уничтоженная жирондистами, была восстановлена монтаньярами в известных случаях, а именно при назначении административных должностных лиц. «…Сам народ, – писал Олар, – не в состоянии избирать их[5]». Отсюда видно, что монтаньяры питали менее доверия, чем жирондисты к умственным способностям народа. Это доказывается также и тем, как они организовали референдум. По проекту жирондистов, чтобы опротестовать закон, достаточно было большинства в одном из двух департаментов.

Монтаньярская конституция требовала для этого гораздо более трудно выполнимых условий, а именно протеста со стороны, по крайней мере, десятой части первичных собраний и, притом, не менее чем в большинстве департаментов.

Напротив того, «право восстания было определеннее провозглашено монтаньярами[6],» – пишет Чудинов. Их декларация обнаруживала некоторые «социалистические тенденции». Но эти различия проявлялись скорее в языке, чем в идеях, скорее в форме, чем в содержании. В общем, монтаньяры сузили право непосредственного самоуправления, предоставленного народу жирондистами, и в этом отношении их конституция была менее демократичной, чем жирондистская.

Известно, что в апреле 1793 г. Робеспьер подверг критике жирондистский проект конституции за то, что в нем не были определены «законные границы» права собственности. Он упрекал жирондистов в том, что их проект конституции не для простых людей, а «для богачей, для скупщиков продуктов, для организаторов ажиотажа и для тиранов[7]». Робеспьер предложил свое определение права собственности, предусматривавшее не ограничение размеров собственности, а лишь моральные обязательства, налагаемые на собственника. Вот это определение:

«1. Собственность есть право каждого гражданина пользоваться и распоряжаться той долей имущества, которая ему гарантирована законом.

2. Право собственности, как и все другие права, определено обязанностью уважать права других.

3. Оно не должно наносить ущерба безопасности, свободе существования и собственности подобных нам.

4. Всякое владение и всякая торговля, нарушающие этот принцип, является беззаконным и безнравственным».

Что касается обязательств общества по отношению к неимущим, то эти обязательства Робеспьер сформулировал так: «Общество обязано обеспечить всех своих членов средствами к существованию, либо предоставлением им работы, либо снабжением средствами к существованию тех, кто не в состоянии работать[8]».

Таким образом, общество, которое рисовалось Робеспьеру как идеал, предполагало существование имущественного неравенства, крупной собственности и наемных рабочих. Робеспьер хотел только одного: чтобы это общество было «нравственным», чтобы никто не злоупотреблял своей собственностью и чтобы имущим были обеспечены либо работа, либо благотворительная помощь, но никак не наделение собственностью, о чем мечтали санкюлоты.

Но, как ни скромны были те чисто моральные обязательства, которые Робеспьер предлагал наложить на богатых («не наносить своим богатством ущерба свободе и собственности других»), он и не подумал настаивать на том, чтобы хотя бы «ограничения» собственности были внесены в текст монтаньярской конституции. Что больше всего заботило тогда якобинцев? Они хотели успокоить широкие круги буржуазии, особенно в департаментах, которым восстание 31 мая – 2 июня 1793 внушило определенные опасения за собственность. «Если бы вы видели, с каким упорством на протяжении этих восьми месяцев старались взволновать собственников нелепой выдумкой об аграрном законе, а санкюлотов – вздорожанием продуктов; как старались озлобить департаменты против Парижа, богатых против бедных[9],» – говорилось в обращении якобинского клуба гражданам департаментов от 7 июня 1793 г.

Из всех монтаньяров лишь демагог и приспособленец Шабо подверг критике представленный Эро де Сешелем проект конституции за то, что в нем не было статей, отражавших интересы бедноты. «Не очень то распространяются об участии народа», – говорил Шабо 10 июня в Якобинском клубе, – и это именно то, чего не достает конституционному акту, который был представлен. В нем отсутствует обеспечение хлеба тех, кто его не имеет. В нем отсутствует изгнание нищеты из республики.

Шабо требовал отсрочки принятия конституции, дополняя ее рядом статей в духе тех, которые формулировал Робеспьер в апреле 1793 г., критикуя жирондистский проект конституции. Но кто выступил против Шабо? – Робеспьер. Нет, Неподкупный не отрицал, что Шабо во многом прав. «Я не рассматриваю эту конституцию как законченный труд, я бы сам добавил народные статьи, которых ей не достает[10]» – заявил он. Но Неподкупный требовал, чтобы конституция была одобрена немедленно и без всяких дополнений, и он объяснял, что это нужно именно для того, чтобы успокоить собственников. «Вот наш ответ всем клеветникам, всем заговорщикам, которые обвиняли нас в том, что мы хотим анархии», – говорил он.

Предложения Робеспьера по ограничению права собственности мешали рыночной экономике. Поэтому, даже после свержения Жиронды якобинцы приняли не проект Робеспьера, а конституцию неограниченного права собственности.

3. Принятие якобинской конституции и ее демократические аспекты

Конституция 1793 г. базировалась на политических идеях Руссо – на принципах свободы, равенства и народного суверенитета, лаконично формулированных в написанной Робеспьером новой Декларации прав человека и гражданина. Декларация начинается с заявления о том, что целью общества является общее счастье, а правительство установлено для того, чтобы обеспечить человеку пользование его естественными и неотъемлемыми правами, к числу которых были отнесены: равенство, свобода, безопасность, собственность.

Закон определялся как выражение общей воли. Он один и тот же для всех, когда оказывает покровительство, так и в том случае, когда карает. Но в его определение вносится важное уточнение «… он может предписать лишь то, что справедливо и полезно обществу[11]».

Также отмечается, что ни одна часть народа не может осуществлять власть, принадлежащую всему народу.

Особое место отводится свободе. Она определяется, как «присущая человеку возможность делать все, что не причиняет ущерба правам другого[12]». В декларации провозглашалась свобода мысли, печати, собраний, вероисповедания, подачи петиций.

Впервые в истории конституция устанавливала право на общественное презрение. Она признавала право граждан на сопротивление угнетению и объявляла восстание не только правом, но и долгом народа, когда правительство нарушает его права. Также по конституции 1793 г. запрещалось рабство и все виды феодальной зависимости. «Каждый может доставлять по договору свои услуги и свое время, но не может продаваться, ни быть проданным, его личность не есть отчуждаемая собственность[13]».

Т.е. исключительное право уделялось праву собственности. Никто не мог быть лишен ни малейшей части собственности без его согласия. Как и в 1789 г. в «Декларации прав гражданина» 1793 г. не проводится различия между отдельными видами собственности, что создает видимость равной имущественной защиты всех.

Новая конституция закрепила и всеобщее избирательное право. Возможность избирать предоставлялась всем гражданам (конечно только мужчинам); имевшим постоянное место жительство не менее шести месяцев. Каждый француз мог быть избран на всем пространстве республики. Гражданские права предоставлялись всем французам, достигшим 21 года, эти же права мог получить и иностранец по достижении 21 года, проживающий во Франции в продолжение одного года, живущий своим трудом, приобретший собственность или женившийся на француженке, или усыновивший ребенка, и каждый иностранец, имеющий, по мнению Законодательного корпуса, достаточные заслуги перед человечеством.

Конституция не знала ни имущественного, ни образовательного ценза. Единственное условие для допуска граждан в состав первичных собраний – это проживать не менее 6 месяцев в данном кантоне. По конституции, граждане, организованные в первичные собрания, непосредственно избирают депутатов законодательного корпуса (по норме – 1 депутат от 400 тыс. граждан), членов местной администрации или судей. Законодательный корпус, который един, неделим и действует постоянно, состоял из одной палаты и избирался на один год. Столь короткий срок исключал, по мнению Робеспьера, возможность чрезмерного обособления депутатов от избирателей. Законодательный корпус предлагает законы и издает декреты. Законы имеют своим предметом гражданское и уголовное право, виды и размеры налогов, декреты – контингенты сухопутных и морских сил, мероприятия по охране общественного порядка.

Законодательный корпус вырабатывает законопроект и предлагает его на утверждение первичным собраниям. Если через 40 дней рассылки Законопроекта в половине департаментов плюс еще один департамент, одна десятая часть первичных собраний каждого из них не отклонит его, он считается принятым и считается законом.

Текущее административно-распорядительное управление, согласно тексту конституции, вручалось исполнительному совету, который должен был состоять из 24 членов и ежегодно обновлялся наполовину. Члены совета должны были назначаться следующим образом: собрания выборщиков каждого департамента представляли по одному кандидату в члены совета, а из них законодательный корпус избирал нужное количество лиц.

Исполнительному совету, действующему строго в границах принятых законов и декретов, предстояло руководить, координировать деятельность всех ведомств, назначать высшие должностные лица во все ведомства.

Итак, мы видим, что конституция 1793 г. гарантирует каждому французу и равенство, и свободу, и безопасность, и собственность, и свободное отправление религиозных обрядов, всеобщее образование, государственное обеспечение, неограниченную свободу печати, право петиций, право объединения в народные общества, т.е. право пользования всеми правами человека. Даже неимущим конституция гарантировала работу или помощь на случай болезни или старости. «Общество обязано поддерживать существование несчастных граждан[14]», – гласит статья 21 «Декларации прав и свобод граждан». Т.е. конституция 1793 г. преодолевает недостатки конституции 1791 г. и даже пытается расширить демократические права за счет права на образование и общественную помощь. Но содержала конституция и кое-что утопическое – типа передачи важнейших законов на одобрение первичных собраний граждан.

Но эта конституция никогда не была введена в действие. От нее отказались ее творцы – монтаньяры. А народные «низы», социальные идеалы которых она игнорировала, но которым она предоставляла широкие политические права, сделали ее своим знаменем.

Буонаротти в своих мемуарах объяснил, почему эта конституция притягивала революционеров: «Конституция 1793 г. не вполне отвечала пожеланиям друзей человечества. К сожалению, в ней можно найти старые, приводящие в отчаяние взгляды на право собственности. В прочем, политические права граждан в ней ясно изложены и гарантированы. Провозглашение права народа обсуждать законы, подчинения уполномоченных народа его приказаниям и почти единоличное утверждение конституции 1793 г. способствовали тому, что эта конституция рассматривалась как палладиум французской свободы».

Монтаньяры боялись введения конституции. «Тогда надо было бы соблюдать все свободы, а им надо было ограничить свободу для противников справа и слева[15]».

4. Утопические стороны конституционного акта

При всей своей прогрессивности конституция 1793 г. закрепляла и освещала общественные порядки, основанные на существовании частной собственности. Для нее характерна чисто буржуазная постановка социальных проблем. Конституция гарантировала неприкосновенность частной собственности, причем право собственности ничем ограничивалось. Статья 19 «Декларации прав» гласит: «Никто не может быть лишен ни малейшей части своей собственности без его согласия, если этого не требует законно установленная общественная необходимость и лишь под условием справедливого и предварительного возмещения[16]».

Управление, к которому стремились робеспьеристы: Кутон, Робеспьер, Сен-Жюст является утопией, т.к. чтобы у всех все было одинаково – такого не бывает. Даже если сделать всех на время равными, то через какой-то период один все потеряет, а другой – трудом, энергией, предприимчивостью удвоит свое состояние.

Равенство (социальное) вредно, нет стимулов работать, внедрять новшества, стараться. Все будут спать и гнить.

Также конституция 1793 г. сильно зацикливается на проблеме представительной и прямой демократии, полагает, что избранный парламент и его депутаты недостаточно отражают мнения народа и потому надо подкрепить его прямой демократией, т.е. передать все важные законы на рассмотрение первичных собраний избирателей – вот это тоже утопия. Таким образом, одно из самых «демократических» положений – утверждение законопроектов народом – превращалось в чистую фикцию, поскольку, во-первых, от первичных собраний требовалось лишь не протестовать против закона, во-вторых, «сама возможность уложиться в отведенный для протеста 40-дневный срок была гипотетической[17]», и, в-третьих, трудно себе представить, чтобы люди, имеющие право гражданства и вынужденные, по большей части, зарабатывать на жизнь собственным трудом, и в самом деле смогли постоянно участвовать в работе первичных собраний, особенно принимая во внимание, что они должны были созываться отнюдь не только для обсуждения законов. Этот утопизм идет от парижан.

Иллюзию о том, что конституция выражала интересы прежде всего народа разбила нашумевшая петиция, которую Жак Ру представил конвенту 25 июня от имени секций Гравинье, Бон-Нувень и клуба кордельеров. Жак Ру взял на себя смелость сказать Конвенту и Горе, что беднякам мало лишь политических прав и свобод и формального равенства перед законом, какие им предоставила только что принятая конституция. «Свобода – не что иное, как пустой признак, – заявил он, – когда один класс может безнаказанно морить голодом другой. Равенство – пустой признак, когда богач благодаря монополии пользуется правом жизни и смерти по отношению к себе подобным. Пустой признак и республика, если изо дня в день действует контрреволюция, устанавливая такие цены на продукты, которые недоступны трем четвертям граждан[18]».

Жак Ру указал на недостаток Конституции, который лично ему предоставлялся главным: на отсутствие в ней статей, направленных против спекуляции и дороговизны.

Утверждая, что в течение четырех лет одни только богатые пользуются выгодами революции и что законы созданы лишь богатыми и для богатых, Жак Ру предлагал монтаньярам доказать на деле практически, что они идут с бедными против богатых, а не с богатыми против бедных.

«Декретируйте же в конституционном порядке, – говорил он, что спекуляция, торговля звонкой монетой и барышничество пагубны для общества. Народ, который знает своих истинных друзей, так долго страдающий, увидит тогда, что вы сожалеете о его доле, что вы серьезно хотите помочь. Когда в конституционном акте будет ясный и точный закон против ажиотажа и спекуляции, он увидит, что интересы бедноты ближе вашему сердцу, чем интересы богатых; он увидит, что среди вас заседают не банкиры, не монополисты, он увидит, наконец, что вы не хотите контрреволюции».

Бесспорно, что Жак Ру выразил в своей петиции характерные для всех санкюлотов требования, но он выразил их в свойственной только ему форме. Жак Ру односторонне, с левосектантских позиций оценил конституцию 1793 г. Сосредоточив внимание на недостатка их конституции, он явно недооценил ее общедемократическое содержание. Недооценил он и значения скорейшего принятия конституции. Он явно недооценил ее общедемократическое содержание для сплочения в условиях начавшейся гражданской войны всех демократических и патриотических сил.

Так или иначе, демократической конституции 1793 г не суждено было воплотиться в жизнь. Гражданская война в стране, необходимость отражать на всех фронтах внешнюю агрессию коалиции европейских государств против Франции приводят к установлению режима террора, «весьма далекого от благородных идеалов[19]», – как отмечает Чудинов.

5. Санкюлотское, якобинское понимание народного суверенитета и опасности диктатуры.

Санкюлоты понимали суверенитет народа в полном смысле этого слова, требуя для народа права утверждать законы, контролировать деятельность выборных должностных лиц и права отзывать их. Они осуществляли на общих собраниях секций прямую демократию, требуя «установления народной республики». Но соответствовали ли буржуазные концепции демократии политическим устремлениям санкюлотов? Для их образа действий были характерны некоторые методы, противопоставлявшие их буржуазии. Задуманные и испытанные в огне борьбы, они способствовали успехам революции и укреплению диктатуры якобинцев. Но были ли совместимы, в конечном счете, политические устремления и методы санкюлотов с потребностями буржуазной революции?

Суверенитет принадлежит народу. Этим принципам руководствовались санкюлоты в своих политических действиях.

Они понимали суверенитет не как абстрактное понятие, а как конкретную действительность, как право народа, объединенного в собраниях секций, осуществлять всю совокупность своих прав. Народный суверенитет по определению парижской секции от 3 ноября 1792 г. «неотъемлем, неотчуждаем, непередаваем». Исходя из этого, санкюлоты требуют права утверждения и отвода выборных лиц, контроля над их деятельностью и права отзывать их. Санкюлоты требовали права утверждать законы. Требование контроля за деятельностью выборных лиц преследовало туже цель. Парижские секции упорно настаивали на этом праве во время выборов в Конвент, т.к. двухстепенные выборы увеличивали с точки зрения принципа народного суверенитета неудобства представительного режима, многие секции считали необходимым устранить эти неудобства путем проведения чистки депутатов, избранных избирательным собранием Парижского департамента, и осуществления права контроля за их деятельностью и права отзыва их.

Секция Бонди заявила, что народ не должен доверять осуществление своих прав, которые он не может передать, не нарушив их, и что представительство действительно лишь тогда, когда исходит непосредственно от представляемых.

Санкюлоты и близкие к ним деятели понимали под «прямой демократией» демократически организованную систему представительства. Они осознавали, что нельзя управлять государством без избираемого народом законодательного органа и центрального правительства. Но они считали, что «не может быть органов государственного управления, независимых от народа и народом не контролируемых[20]».

Они стояли на том, что буквально все должностные лица и депутаты, и министры, и чиновники должны избираться народом, контролироваться народом и отвечать перед народом.

Варле, например, вполне определенно высказывался за необходимость представительных учреждений. «Когда территория очень обширна, а население многочисленно – писал он в брошюре «торжественная декларация прав человека в общественном состоянии», – суверен, не имеющий возможности непосредственно выразить свою волю, сообщает свои намерения своим уполномоченным. Собравшись вместе, эти уполномоченные, в задачу которых входит выяснить намерения их доверителей, расшифровать их пожелания и, таким образом, создается общая воля». Столь же определенно Варле заявил, что нельзя управлять страной без наличия центрального законодательного органа и центрального правительства.

Вместе с тем Варле, ссылаясь на поведение депутатов, которые не считали нужным сообразоваться с волей избравшего их народа, решительно отстаивал право избирателей контролировать своих избранников и определять линию их поведения. «Представители народа, – спрашивал он, – неужели вы думаете, что после тех конституционных несправедливостей, свидетелями которых мы стали, ваши сограждане, стремящиеся сохранить свою независимость, могут не быть подозрительными[21]».

Варле заявлял: «Народный суверенитет заключается в том естественном праве, которое имеют граждане, объединенные в первичные собрания, в праве избирать без всяких посредников всех, без исключения должностных лиц, обсуждать свои интересы и определять мандаты депутатов, которых они выбирают для выработки законов». Он требовал установления смертной казни для депутатов, предававших интересы их избирателей, предусматривал менее строгие меры наказания для депутатов, вышедших за пределы предоставленных полномочий, допуская возможность их отзыва избирателями. Подчеркивая, что принадлежавший народу суверенитет не может быть ни делегируем, ни представляем, Варле приходит к выводу, что юридический статус депутатов должен измениться: «Будучи нашими депутатами, вы не будете больше нашими представителями, – писал он, – вы будете лишь нашими уполномоченными и будете иметь заранее начертанную нами линию вашего поведения».

Взгляды, изложенные Варле в его брошюре, представляли собой лишь систематизацию тех мнений, которые высказывались в секциях и находили выражение в многочисленных адресах и петициях.

9 сентября 1792 г. собрание выборщиков Парижского департамента признало и провозгласило как принцип, что «неотъемлемый суверенитет народа предполагает за ним неотчуждаемое право отзывать своих представителей всякий раз, когда он сочтет это нужным и сообразным со своими интересами[22]». Это же собрание заявило, что декреты Конвента вступают в силу, после того, как они получают санкцию народа в лице его первичных собраний. Состоявшееся 18 сентября того же года общее собрание секции Реюньон предупредило, что оно оставляет за собой твердое право отозвать собранных депутатов в том случае, если в течение срока их полномочий они совершают действия, вследствие которых их заподозрят в инцивизме (гражданской неблагонадежности) или в стремлении установить во Франции правление, противоречащее свободе и равенству.

Секция Тюильри заявила 10 апреля 1793 г, что неприкосновенность депутатов была придумана при монархическом режиме. При республиканском образе правления депутаты не могут ею пользоваться.

Уполномоченные должны отчитываться и отвечать за свои действия и поступки перед свободным народом. А секция Единства, считая, что ответственность составляет самое существенное в республике, потребовала 25 марта 1793г., чтобы трибунал, состоящий из членов, выделенных от каждого департамента, высказывал при выборах свое мнение о поведении депутатов предыдущих секций и чтобы те, кто плохо служил отечеству, были навсегда отстранены от всех должностей в республике. Таковы были взгляды санкюлотов.

Что касается якобинцев, то они критиковали лишь отдельные недостатки парламентской системы и принимали лишь некоторые народные представления о демократии. Так, например, право избирателей утверждать если не все, то хотя бы конституционные законы. Но они решительно отвергали такое специфическое для санкюлотов требование, как право избирателей отзывать своих депутатов. Якобинцы решительно возражали и против изгнания жирондистов из Конвента и против самого права отзыва.

Естественно, что при выработке конституции 1793 г. якобинцы не могли не считаться с санкюлотскими представлениями о демократии. В конституцию была включена статья об утверждении законов народом. Но в конституции 1793г. нет ни одной статьи, говорящей о праве избирателей контролировать своих депутатов, требовать от них отчета или отзывать их. Наоборот, в конституции есть статьи, ограждающие независимость депутата от своих избирателей. «Каждый представитель принадлежит всей нации в целом[23]», – говорится в статье 29 конституции. «Представители ни в коем случае не могут подвергаться преследованию, обвинению или суду за мнения, высказанные ими в пределах законодательного корпуса[24]».

Санкюлотские представления о демократии выходили далеко за рамки буржуазно-ограниченных взглядов, якобинцев за рамки буржуазной парламентерской демократии вообще.

Но парижские секционеры периода 1792 –1794 не только глубже, полнее понимали демократию, чем понимали ее якобинцы. Эти люди не делали фетиша из демократии. Они отстаивали полную, неурезанную демократию, но лишь для народа, для трудящихся, смело ставя вопрос о том, чтобы аристократы и умеренные были лишены политического права и были подавлены силой.

Интересный проект установления революционной диктатуры разработал Франсуа Буассель. Он призывал санкюлотов к восстанию с целью изгнания жирондистов из Конвента и установления в стране революционного правления. Это восстание должен возглавить революционный совет, составленный из лучших санкюлотов, департаментов и парижских секций, министров и всех должностных лиц, злоупотреблявших доверием народа. Революционный народ вооружается и организуется. Гражданские права сохраняются только за санкюлотами. Очищенные от подозрительных первичные собрания преобразуются в народные общества. Они избирают всех должностных лиц. Право носить оружие и занимать общественные должности принадлежит только санкюлотам. Центральная администрация находится в Париже и сосредоточена в руках конвента – общего собрания народных уполномоченных, избираемых на два года. Депутаты конвента могли быть отозваны народом. Конвент руководит всеми отраслями администрации, создав столько комитетов, сколько имеется отраслей управления. Этот проект Буасселя является великолепным образцом санкюлотного понимания революционной диктатуры.

Предложения о революционном правлении, которые выдвигали Буассель и другие представители санкюлотской мысли, означали по сути дела, установление революционно-демократической диктатуры «низов», т.е. такой формы революционной власти, которая, ограничивая или совсем уничтожая демократию для помещичьи-буржуазной верхушки общества, представляет самые широкие политические права народу, трудящимся. Реакция якобинцев на эти предложения была резко отрицательной.

Глава 2. Диктатура II года Республики

1. Причины перехода к временному революционному порядку управления

Тяжелая обстановка, в которой находилась Франция летом 1793 года, требовала сильного, энергичного, пользующегося полным доверием народа революционного правительства. Политическая обстановка в стране в течение летних месяцев 1793 г. Продолжала ухудшаться. Армии интервентов наступали, создавая угрозу Парижу, самому существованию республики. Фейяны и роялисты поддерживали, где могли, огонь мятежей, большая часть департаментов была во власти мятежников. Но не только тяжелой ситуацией объясняется диктатура, но и боязнью демократических процедур, свобод; боязнь, что нация отвергнет якобинцев и подталкивала к диктатуре.

Контрреволюция повсеместно поднимала голову. 13 июля Друг народа Жан Поль Марат был заколот кинжалом у себя дома, в ванне, Шарлоттой Корде, вдохновленной на этот террористический акт жирондистами. Через три дня в июне был убит вождь местных якобинцев Шалье. Еще ранее жертвой контрреволюционного террора пал один из самых благородных якобинских руководителей Лепеньтье – де Сен-Фаржо. Жирондистская контрреволюция становилась на путь террора.

Резко ухудшилось и экономическое, в особенности продовольственное, положение Парижа и других городов. Ассигнации – бумажные деньги стремительно падали в цене. Продукты дорожали, становились недоступными для бедных людей, подвоз продовольствия в городе сократился, не хватало хлеба, самого необходимого пропитания. В Париже и других городах начинался голод. Правительственные функции с апреля 1793 г. принадлежали Комитету общественного спасения. До июля 1793 г. во главе Комитета стоял Дантон. Однако в это время он не проявлял необходимой смелости и инициативы. Десятого июля в этих критических условиях Комитет обновил состав Комитета общественного спасения. Дантон и его ближайшие сподвижники были устранены. В состав же Комитета были введены единомышленники и друзья Робеспьера: Сен-Жюст и Кутон, который, как писал Минье, был страстно предан республике, а «манеры его были холодны, хотя душа была пламенной[25]», и который белее конкретно и откровенно излагал то, что его коллеги облекали в туманные покровы метафизики. 27 июля в Комитет вошел и сам Робеспьер. В августе в его состав был введен и Лазар Карно, в сентябре Бийо-Варенн и Колло д’Эрбуа. Еще ранее членами Комитета были избраны Барер, Жанбон Сент-Андре. Робер Ленде, Приер из Марны, Приер из Кот д`Ор.

Этот состав Комитета оставался неизменным до конца июля 1794 г. Его главной задачей было обеспечить перелом в ходе войны и победу республики. Он это выполнил и вошел в историю под именем Великого Комитета Общественного Спасения.

И все члены Комитета общественного спасения были горячими поклонниками идей Руссо, который доказывал, что изданный общей волей нации Политический Организм (Государство) обладает неограниченной властью над каждым индивидом. Если какой-нибудь человек или даже целая социальная группа считают, что требования, предъявляемые государством противоречат их интересам, то последнее вправе применять форму принуждения дабы силой заставить их быть свободными. Во многом этими идеями они и руководствовались в своей деятельности.

2. Октябрьский и декабрьский декреты 1793 г. о временном революционном порядке управления

В октябре 1793 г. был принят декрет о временном революционном порядке управления. Само слово диктатура здесь не произносится. Имеется благозвучный эквивалент – революционное правительство. Оно получило юридическое оформление в этом декрете «Правительство Франции остается революционным вплоть до заключения мира[26],» – гласит декрет, а из доклада Сен-Жюста следовало, что требование применения конституции 1793 г. имеет отныне контрреволюционный смысл. К тому же он обосновал смысл новой эпохи: «Законы у нас революционные, но те, кто их проводит в жизнь, отнюдь не революционны…, теми, кем нельзя управлять при помощи закона, приходится управлять при помощи меча[27]». Установление системы «революционного правительства, судя по декретам, сопровождалось ограничением народной инициативы. Вначале была отменена непрерывность заседаний секций, а их революционные комитеты были поставлены под надзор Комитета общественной безопасности. Декреты от 10 октября и 4 декабря 1793 г. подчиняли различные политические институты Комитету общественного спасения. Избранные ранее на местах прокуроры – синдики дистриктов и прокуроры коммун становились теперь национальными агентами, полностью зависящими от центральной власти, которая могла смещать и назначать их по своему усмотрению.

Но в тоже время административная и политическая жизнь была перенесена по этим новым декретам туда, где она и происходила на самом деле, т.е. в коммуну. Функции департаментских советов были сведены почти исключительно к делам по сбору налогов и путям сообщения. Округ служил посредником между центральной властью и коммуной. Провозглашалось, что единственным центром правительственного импульса служит Национальный Конвент.

Что касается органов, которым Конвент, сохраняя за собою инициативу, поручал «наблюдать» за установленными учреждениями и должностными лицами, на обязанности которых лежало выполнение законов и всех правительственных мер, то такими органами были два комитета: Комитет общественного спасения должен был осуществлять надзор «по отношению к общим правительственным мерам и мерам, касавшихся общественного спасения[28]»; Комитет общественной безопасности должен был осуществлять надзор «по отношению ко всему, что касалось лиц, а также общей и внутренней безопасности[29]».

Национально окружные агенты должны были сноситься одновременно с обоими Комитетами и давать им отчет каждые десять дней; революционные на комитеты должны были сноситься с одной стороны с Комитетом общественной безопасности, а с другой – с окружными властями, в сфере влияния которых они находились в то время.

В циркулярах, разосланных от имени Комитета общественного спасения о введении временного порядка управления, была развита идея органического единства народа и революционного правительства. Народ и революционное правительство перед лицом внутренней и внешней опасности должны были образовать единый организм. Обращаясь к низовым органам власти, революционным комитетам, Комитет общественного спасения следующим образом описывал это устройство: «Вы – руки политического корпуса, Конвент – его голова, а мы – его глаза[30]».

Вся система органов революционного правительства строилась по принципу единства между управляющими и управляемыми. В результате получилась централизованная диктатура.

Из этих двух декретов можно сделать вывод, что сама жизнь заставила якобинцев становиться на путь создания революционной диктатуры. Конвент и, в особенности, Комитет общественного спасения стали выполнять функции и приобретать права, далеко выходящие за рамки Конституции. Конвент соединил в своем лице законодательную, исполнительную и судебную власть. Комитет общественного спасения приобрел фактически права Революционного правительства, обладавшего непререкаемой властью. Они все более решительно вмешивались во все сферы общественной жизни, пытаясь подчинить и направить ее по определенному курсу.

Это была новая форма организации власти, рожденная революционным творчеством масс, подсказанная и даже навязанная требованиями самой жизни. Это была тоталитарная диктатура, диктатура меньшинства против большинства населения, против крестьян и буржуазии, желавших свободно торговать и пользоваться плодами полученного ими освобождения от повинностей, покупки национальных имуществ, уничтожения внутренних таможен и регламентаций экономики.

3. Диктатура: ее органы и институты

Комитет общественного спасения был подлинным правительством революционной диктатуры. Перед ним стояли задачи непомерной трудности, но он решил их и спас Францию. Другими важнейшими органами диктатуры были Комитет общественной безопасности и революционный трибунал. Новые судьи и присяжные – были утверждены обоими правительственными комитетами. Огромную роль играли наделенные неограниченными полномочиями комиссары – депутаты, направленные Конвентом в армии и различные регионы страны. Революционная необходимость вынудила отменить выборы муниципалитетов. Их роль выполняли революционные комитеты из испытанных якобинцев.

По самому своему существу якобинская диктатура явилась революционно-демократической диктатурой. Революционное правительство – Конвент и Комитет общественного спасения находились в постоянном контакте с народом, опирались на народ, прислушивались к его голосу.

Революционные комитеты, избираемые в составе двенадцати членов во всех коммунах и секциях городов Франции, стали самой широкой формой участия масс в государственном строительстве. Сотни тысяч людей вовлекались через революционные комитеты в политическую жизнь страны.

Огромную роль в политической организации играли народные общества, политические организации, клубы, особенно якобинский клуб, все члены которого были равны – должности как бы высоки они не были, не играли никакой роли, здесь все служили одной цели – революции, благу народа. Через этот якобинский клуб народ оказывал постоянно воздействие на высшие органы власти – Конвент и его комитеты.

Порою народ оказывал и более прямое влияние на решение Конвента. Так было 4-5 сентября 1793 г., когда выступления парижских санкюлотов, явившихся со своими требованиями к Конвенту, заставили его «поставить террор в порядок дня», усилить репрессивную политику по отношению к спекулятивным элементам.

Так, самим ходом вещей во Франции установилась революционно-демократическая якобинская диктатура. Эта диктатура не была разработана, ее породила сама жизнь.

Робеспьер, вождь якобинского правительства говорил: «Революционное правление, якобинская революционно – демократическая диктатура опирается в своих действиях на священный закон общественного спасения и на самое бесспорное из всех оснований необходимость[31]».

Величайшее напряжение сил народа, защищавшего свои завоевания в революции, оправдало себя. Революция выстояла, отбила натиск врагов. Это стало возможно лишь благодаря тому, что якобинцы смогли опереться на силы народа.

Историческое величие якобинцев в том, прежде всего, и заключалось, что они были «якобинцы с народом». В.И. Ленин об этом замечательно сказал: «…чтобы быть Конвентом, для этого надо, чтобы была сила наносить беспощадные удары контрреволюции, а не соглашаться с ней. Для этого надо, чтобы власть была в руках самого передового, самого решительного, а для этого надо, чтобы он был поддержан всей массой городской и деревенской бедноты[32]». Мобилизовав и сплотив силы народа вокруг Конвента, Революционное Якобинское правительство шаг за шагом отвоевало победу. Вся страна была поставлена на службу обороны. В тылу старики, женщины, подростки в быстро созданных, нередко под открытым небом, кузнецах и мастерских ковали оружие, производили порох, переплавляли колокола и церковную утварь в пушки. Крупнейшие ученые того времени – химики, физики, математики (Бертолле, Монж, Гитон – Морво, Лагрант и др.) работали над вооружением французской армии, и она вскоре стала по своему техническому вооружению и по применяемой ею тактике одной из самых передовых.

В результате всех этих действий война была выиграна. Но победа не способствовала укреплению внутреннего положения республики. Скорее наоборот, чем ближе Франция подходила к победе, тем очевиднее становилось нарастание внутренних противоречий якобинской диктатуры.

4. Борьба с секционной демократией

Народное движение, прочно опиравшееся до сентября 1793 г. на общие собрания и революционные комитеты, сосредоточилось после отмены непрерывных заседаний секций и установления опеки над комитетами в секционных обществах. Благодаря инициативе немногих борцов они превратились в органы контроля и руководства политической деятельностью народных масс. «Они выступали, как пишет Собуль, – почти как соперники власти, влияние якобинского клуба уравновешивалось их влиянием[33]». И якобинскому клубу необходимо было избавиться от их конкуренции.

Революционное правительство было несовместимо с методами политических действий санкюлотов.

Революционные комитеты старались подчинить себе общие собрания секций. Было активизировано право секций выбирать и контролировать своих комиссаров и своих представителей в Коммуне. Принцип народного суверенитета и осуществление прямой демократии были принесены в жертву централизации и эффективности действий правительства. С революционной стихийностью было покончено. Это совершилось не без трудностей. В секциях возникало движение протеста двоякого рода: против революционных комитетов, обвиненных в посягательстве на право общих собраний, против Генерального совета коммуны, обвиненного в нарушении народного суверенитета, т.к. он сам стал осуществлять назначения.

Эти протесты свидетельствуют о том, что парижские санкюлоты дорожили своими политическими правами, и говорят об определенной концепции прямой демократии. И те, и другие протесты остались безрезультатными, уступить им значило бы лишить правительственный аппарат его силы принуждения.

Из сферы компетенций секций был изъят и контроль за гражданскими, равно как и революционными комитетами.

Расширенное толкование декрета о Революционном правительстве постепенно лишило санкюлотов суверенных прав секций, чтобы сосредоточить всю власть в руках Комитета общественного спасения.

Наиболее ярким свидетельством антагонизма между секциями и властями, первоначально ими же созданными, свидетельством упадка, перерождения секционной демократии перед лицом требований Революционного правительства было дело Тальбо, в котором столкнулись секция Тампля и Коммуна.

13 фримера в Генеральном совете член революционного комитета секции Тампля Малле обвинил Тальбо в том, якобы он заявил на общем собрании, что Марат был негодяем, которого поддерживал отпетый сброд. В тот же вечер Малле подтвердил свое обвинение перед революционным комитетом. Последний постановил, что поскольку Тальбо пользуется доверием аристократов, которые его выдвинули, не пользуется доверием санкюлотов секции. На следующий день комитет предпринял новый демарш перед Генеральным советом, и обвинение против Тальбо было направлено в Управление полиции. Таким образом, вначале дело Тальбо носило характер конфликта по мотивам честолюбия между революционным комитетом и представителем секции в Генеральном совете. Однако вскоре оно обрело иной, более глубокий смысл как проявление классовых противоречий между санкюлотами и средней буржуазией, равно как и принципы Революционного правительства. Затем совет передал дело в Комитет общественной безопасности. А комитет уже воздержался от каких-либо репрессий.

Дело Тальбо, по-видимому, символизировало политическую тревогу, которая охватила секции зимой II года.

Коалиция, приведшая к власти Революционное правительство, распалась. Противоречия между патриотами 1789 года и патриотами 31 мая отражали не только столкновение личных чистолюбивых устремлений. Они символизировали столкновение двух концепций политической жизни и, в конечном счете, антагонизм между двумя социальными категориями: между секционной демократией и Революционным правительством, между санкюлотами и якобинцами. Опирающееся на якобинцев Революционное правительство все подчиняет нуждам национальной обороны и путем постоянного нажима урезает политические права, завоеванные санкюлотами в великой борьбе. Несомненно, в своих действиях оно проявляет пока умеренность: народное движение не утратило пока своей мощи. Тем не менее, политической жизни секций нанесен непоправимый удар. Отныне политическая инициатива санкюлотских организаций становится ограниченной.

Деятельность народных борцов утратила свой, в основном, политический характер. Это опять-таки свидетельствовало о спаде народного движения и его непрерывно возраставшей зависимости от правительственных комитетов

Гораздо более серьезное значение для народного движения имело уничтожение санкюлотских институтов и секционных организаций. Став объектов широкого наступления и открытой враждебности якобинцев, подорванные изнутри маневрами тех своих членов, которые примкнули к правительственной политике, секционные общества не в состоянии были сопротивляться. «Явные злоупотребления, в которых их обвиняли, раздиравшие их внутренние распри, общая вялость их политической жизни – все это ослабляло их позиции[34]», – отмечал Собуль. Таким образом, они были доведены до того, что сами себя распустили под ложным предлогом общественного блага и необходимого для победы революции единства. Общество якобинцев стало единственным центром общественного мнения. Правительственные комитеты, которым уже не приходилось опасаться раскола, стали сильнее. Робеспьер говорил: «Не может быть двоевластия, если Революционное правительство хочет быть эффективным, оно не может допустить существования рядом с ним такой народной власти, контролирующей его агентов». Таким образом, якобинцы возьмут на себя ту роль, которую ранее выполняли секционные общества, а именно обработку общественного мнения в соответствии со взглядами правительства.

5. Якобинский террор и его функции

При рассмотрении якобинского периода нельзя обойти молчанием важный и сложный вопрос о терроре. Он осуществлялся в разгар войны, был ответом на многочисленные и опасные для республики контрреволюционные выступления. Но якобинский террор бил не только по врагам революции. Под его удары попали бешеные, эбертисты, секционные вожаки в Париже, наемные работники мануфактур, добивавшиеся роста заработной платы, сельские бедняки. Поэтому, как пишет Блуменау С.Ф. «правомерно говорить об антиплебейской линии в якобинском терроре[35]». Его жертвами становились и люди, совершившие незначительные проступки, родственники казненных и даже те, кто не имел отношения к политической борьбе.

Революционные комитеты секций стали поставщиками жертв для эшафота, руководствуясь декретом о «подозрительных». Подозрительными объявлялись те, кто своим поведением или связями, речами или сочинениями проявили себя как сторонники тирании феодализма и враги свободы; лица, смещенные Конвентом или его комиссарами; бывшие дворяне, родственники эмигрантов, не доказавшие преданности республике; люди, эмигрировавши из Франции. Т.е. закон настолько широко трактовал категорию «подозрительных», что фактически давал возможность любому члену какого-нибудь революционного комитета арестовать кого угодно. Хороший патриот должен был, как указано в документе «…уметь распознать подозрительного в любом случайном встречном на улице[36]».

Кутон также к подозреваемым относил и молодежь, которая проводила свой досуг в кафе за беззаботной болтовней вместо того, чтобы участвовать в шумных патриотических шествиях.

В этот период в несколько раз возрастает и количество заключенных в тюрьмах. В Париже было открыто три новых тюрьмы. Стали атаковывать даже верную революции конституционную церковь. Десятки и сотни священников заставляли отречься от сана, подталкивали к вступлению в брак. Церкви разграблялись, а колокола шли на переплавку для нужд армии, но усилилось и сопротивление населения, особенно сельского, гонениям на религию и церковь. Прихожане спасали и восстанавливали символы культа, в отсутствии священников сами проводили мессу. Ответом стал рост репрессий не только в отношении священнослужителей, которых, по мнению французского историка – марксиста М. Вовеля погибло около 3 тыс. человек, но и на религиозной почве и против мирян.

В Тулузе, например, из 1800 «подозрительных» одна треть попала в их число за отстаивание традиционной веры.

Во время якобинского террора происходит и большое количество казней. Так, 9 октября был казнен на эшафоте первый депутат Конвента – журналист Горса. Активный жирондист, он бежал из-под домашнего ареста в Кальвадос, пытался организовать восстание. Объявленный вне закона, Горса тайно вернулся в Париж, но его опознали и немедленно отправили на эшафот. Однако настоящим, даже торжественным началом террора оказалась казнь Марии-Антуанетты 16 октября на площади революции при огромном стечении войск и народа. Трибуналу не стоило особого труда доказать виновность бывшей королевы, вдохновлявшей иностранную интервенцию во Франции. Террор принес и много других парадоксальных сюрпризов. Если до сих пор основанием для решений присяжных служил закон, то теперь они должны были руководствоваться своей совестью. Одного трибунала и нескольких присяжных теперь было недостаточно. Чрезвычайный трибунал получает официально название «революционного» и согласно декрету от 10 июня 1794 г. «Революционный трибунал состоит из одного председателя, 4 вице-председателей, общественного обвинителя, четверо его заместителей и 12 судей[37]». Также закон от 22 прериаля не допускал предварительного допроса обвиняемых, институт защитников подлежал упразднению. И если до сих пор каждый обвиняемый был судим отдельно от других, теперь же их стали судить целыми массами. Прежде была некоторая точность в определении преступлений, теперь же преступниками были объявлены все враги народа, а врагами народа все старающиеся уничтожить свободу силой и хитростью. Этот закон вызвал большой террор, унесенный за шесть недель жизни 1376 человек.

Следует отметить, что до закона 22 прериаля террор был необходимой мерой самозащиты республики и применялся против ее действительных смертельных врагов. «Весь французский терроризм был не чем иным, как плебейским способом разделаться с врагами буржуазии, с абсолютизмом, феодализмом и спекулянтством», – так оценивал Маркс историческое значение террора революционной диктатуры. За четырнадцать месяцев террора (до закона 22 прериаля) было казнено по приговору революционного трибунала 2607 человек. Если учесть остроту классовой борьбы этого периода, бесконечные заговоры против республики, мятежи, то нельзя не признать, что эта цифра казненных не является чрезмерной. Террор воспринимался робеспьеристами как необходимое средство построения совершенного общества. «Движущей силой народного правительства в революционный период должны быть добродетель и террор – добродетель, без которой террор пагубен, террор, без которого добродетель бессмысленна[38]», – говорил Робеспьер. Ему вторил Кутон «Народ не может быть счастлив, пока не уничтожены, все злодеяния, все пороки, пока не будет торжественно установлена власть нравственности и добродетели[39]». Известия о казнях не трогали чувствительное сердце Кутона, потому что для него за каждым именем в списке приговоренных к смерти стоял всего лишь абстрактный носитель порока, а вовсе не реальный живой человек со своей неповторимой судьбой. Террор ощущался Кутоном как торжественный ритуал очищения земли от порока, как трудная, но важная и радостная миссия избавления рода людского от бед и тягот его прежнего состояния.

Действительно, примерно первые полгода пребывания у власти политика робеспьеристов, как и всего революционного правительства, определялась, прежде всего, текущей ситуацией, а не какими-либо далеко идущими планами. Отвечая на требования парижского клуба, провозглашенные в ходе движения 4-5 сентября 1793 г., власти ставят террор «в порядок дня» и вводят всеобщий максимум на цены. Реагируя на усиление военной угрозы, Комитет принимает декреты, наделяющие Комитет общественного спасения фактически диктаторскими полномочиями. Очевидно, подобный поворот событий оказался в значительной степени неожиданным и для самой «партии», о чем некоторое время спустя Сен-Жюст скажет: «Сила вещей ведет нас, быть может, к результатам, о которых мы и не помышляли[40]». К концу же 1793 г. пресс сиюминутных обстоятельств заметно ослаб: армии Республики нанесли решающее поражение внешним и внутренним врагам. Обстановка несколько стабилизировалась. Именно тогда Робеспьер и его сторонники, обладая практически неограниченной властью, почувствовали, что имеют достаточно возможности для осуществления своего социального идеала.

Но чем усерднее Робеспьер и его сторонники пытались перенести свою утопию из заоблачного мира мечтаний на грешную землю, тем чаще реальные общественные отношения вступали в конфликты с умозрительными идеалом. Причину подобных противоречий робеспьеристы видели в «нравственной испорченности» некоторой части населения.

Главным средством разрешения конфликта между Добродетелью и Пороком они считали террор. И чем активнее робеспьеристы старались осуществить свой социальный идеал, тем большим было пассивное сопротивление со стороны общества и тем сильнее они раскручивали маховик террора.

Террор продолжался и когда положение Республики казалось как никогда прочным. После принятия закона 22 прериаля чудовищная машина террора стала быстро набирать обороты. За 48 дней было казнено 1350 человек, причем наряду с действительными врагами пали многие невинные люди из народа, т.е. хотя террор и был по утверждению Тьера, Олара – вынужденным средством защиты от внешних и внутренних врагов, он усиливался и с ослаблением внешней опасности, а наибольший размах террор приобрел, когда войска республики уже почти всюду вели боевые действия на территории неприятеля и внутри страны было покончено не только с очагами открытого сопротивления, но даже с любым проявлением легальной оппозиции. Казалось бы, требовалось смягчение режима, а вместо этого дальше завинчиваются гайки и усиливается террор, который давно уже не диктовался обстоятельствами военного времени. Его цель четко сформулировал в своем докладе Кутон: «Отсрочка наказания врагов родины не должна превышать времени, необходимого для установления их личности. Речь идет не только о том, чтобы наказать их, сколько о том, чтобы уничтожить[41]».

Отныне смертной казни подлежали те, «кто пытается ввести народ в заблуждение и мешает его просвещению, кто портит нравы и развращает общественное сознание, кто охлаждает энергию и отвергает чистоту революционных и республиканских принципов».

И согласно подсчетам английского исследователя следователя Грира общее число жертв террора составляло около 35 – 40 тыс. человек. Из них казнено по приговорам парижского революционного трибунала и чрезвычайных судов в департаментах около 17 тысяч человек, расстреляны без суда и следствия в районах восстаний 10-12 тысяч человек, умерло около 8-13 тысяч человек.

6. Поражение диктатуры, причины

Политика робеспьеристов вызвала всеобщее недовольство. В настоящее время в ряде исследований показано, что деятельность данной «партии» противоречила интересам и устремлениям городского плебса. Ведь они даже не говорили об экономическом положении плебса. Столь же слабо партия Робеспьера была осведомлена и о нуждах крестьян. Например, когда на заседаниях якобинского клуба депутаты предложили обратиться к Конвенту с просьбой законодательным путем установить практику продажи национализированных земель малыми участками, что облегчило бы покупку земли крестьянам, Кутон начал убеждать собравшихся, что все необходимые акты Конвент давно уже принял. Своим выступлением он продемонстрировал незнание истинного положения в деревне. Рабочих возмущали казни их вождей и антирабочее законодательство. И уж тем более не могли, по мнению Чудинова, робеспьеристы стать защитниками интересов «среднего класса» или иными словами торгово-промышленных, предпринимательских слоев общества. Хотя сторонники Неподкупного не считали крупных и средних собственников изначально враждебными новым порядкам и были против насильственного передела имущества. Для Кутона, например, совершенно бесспорно, что пострадавшие от народных волнений торговцы должны получить компенсацию.

Однако, хотя робеспьеристы и не считали себя противниками буржуазных слоев, но требования «вселенной» морали противоречили духу предпринимательской деятельности. Их главная правительственная ценность – это умеренность. Богатство, по их мнению, – это и не зло, и не добро- все зависит от того, как им распоряжаться. «Приобретая состояние истинный патриот должен без тяжести потратить его на общественные нужды[42]». Человека, находившего иное применение своему достоянию, робеспьеристы воспринимали как контрреволюционера. Поэтому, не имея, в принципе, ничего против крупных собственников, они все же с нескрываемым подозрением относились к этим людям.

Хотя врата в сияющее «Царство добродетели» перед торговцами, промышленниками и другими представителями «среднего класса» оставались открытыми, у порога им предстояло оставить стремление к прибыли и накоплению, или иными словами то, без чего предпринимательская активность утрачивала стимул и смысл. Для данной социальной группы такая перспектива была бессмысленной. Поэтому постепенно деятельность робеспьеристов вызвала недовольство и у среднего класса. Буржуазия не хотела введения в действие демократической конституции 1793 г., максимума, республики санкюлотов, террора.

Люди устали от террора, внушавшего всеобщее отвращение. Бедняки говорили, что Робеспьер дает много казней и слишком мало хлеба.

Анализ действительности якобинского правительства в последние месяцы революции свидетельствуют о том, что оно не имело ясной политической программы и потому бросалось из одной крайности в другую. Оно не знало на кого ему опереться и против кого бороться. «Конвент размахивался мировыми мероприятиями, а для проведения их не имел должной опоры, не зная даже на какой класс надо опереться для проведения той или иной меры[43]», – писал Ленин. Для того чтобы опереться на массы, нужно было решить задачи уже не буржуазной, а пролетарской революции. Но предпосылки для пролетарской революции в то время еще отсутствовали. Да и якобинцы были не пролетарскими, а буржуазными революционерами. С другой стороны опираться на буржуазию якобинцы не хотели, ибо они были революционерами, а не реакционерами. Отсюда непоследовательность и противоречивость их политики.

Закон робеспьеристов от 10 июня об ужесточении террора только умножил число недовольных, и это ускорило формирование в Конвенте заговора для свержения Робеспьера и его сторонников.

Решающую роль в нем играли представители новой буржуазии – Баррас, Тальен и другие. Противниками робеспьеристов стали и многие монтаньяры, не разделявшие их социальные идеи. Против него выступили и ряд членов Комитета общественной безопасности. 27 июля в накаленной атмосфере начавшегося заседания Конвента они прервали, взявшего слово Сен-Жюста и добились декрета о немедленном аресте Робеспьера и его сподвижников. Днем 10 термидора Робеспьер и его соратники были гильотинированы. На другой день были казнены вожди Коммуны – всего 82 человека.

С Робеспьером окончилось царство террора, хотя в своей партии он и не был главным ревнителем этой системы. «Если он и искал господства, то, добившись его, нуждался в умеренности и террор, прекратившийся его падением, окончился бы точно так же, как и в случае его торжества[44]», – писал Минье. Но его гибель казалось неизбежной, так как он не располагал никакой организованной силой, его приверженцы, хотя и многочисленные, не составляли войска. На его стороне была значительная сила общественного мнения и ужаса. Не успев поразить своих врагов насилием, он старался запугать их. Потерпев неудачу и в этом, он прибегнул к восстанию. Нападая на правительство, Робеспьер вооружил против себя собрание, вооружая собрание, он ожесточил против себя народ и этот союз должен был погубить его, так и случилось.

Кутон также разделил судьбу товарища. Его внесли на эшафот уже раненым. Палач никак не мог пристроить полуживое, сведенное судорогой тело калеки на скамье гильотины, почти четверть часа он так и этак укладывал несчастного, причиняя ему ужасные мучения. Но вот, наконец, нож гильотины скользнул вниз, неся избавление от страданий. И Жорж Кутон, горячо любивший людей и искренне желавший им счастья, исчез с лица земли и из их памяти. Осталось только имя – символ – страшный символ Великого террора.

Итак, с партией монтаньяров было покончено. 766 монтаньяров были осуждены на смерть или арестованы. Они испытали туже участь, которую терпели от них другие. Переворот 9 термидора был концом якобинской диктатуры, а вместе с ней и Французской революции.

Заключение

Проанализировав и сопоставив тексты конституций 1791 г. и 1793 можно сделать вывод, что в обоих конституциях есть как слабые, так и сильные стороны, положительные и отрицательные моменты.

Так конституция 1791 г. подвела итог буржуазным преобразованиям, проведенным в стране в течение двух лет революции. Она провозгласила Францию единым и неделимым государством и закрепила новое административное деление. Ввела на всех уровнях принцип выборности, привела к системе разделения властей: отдельно исполнительная, отдельно законодательная (парламент), отдельно судебная, значит, не может быть диктатуры, меньше возможностей для беззакония и подавления свободы. К тому же не только провозглашены, но и проводятся в жизнь свобода печати, свобода слова – говорят, что хотят. А вот равенства пока не было достаточно продвинуто, хотя и здесь достижения очень большие, юридическое равенство: законы для всех одни и судят всех одинаково – за одинаковые преступления одним и тем же судом, все имеют доступ ко всем должностям и военным, и гражданским, налоги все платят одинаково, сословной иерархии больше нет. Но нет и политического равенства, полной демократии, существует имущественный ценз, разделение граждан на активных и пассивных, что и составляет главный минус конституции. Именно это и вызвало недовольство масс. К тому же эта конституция сильно зацикливается на проблеме представительной и прямой демократии. Полагает, что избранный парламент и его депутаты недостаточно отражают мнение народа и поэтому надо подкрепить его прямой демократией, т.е. передать все важнейшие законы на рассмотрение первичных собраний избирателей. Это была утопия, т.к. простые избиратели были необразованные, да им и некогда было этим заниматься, они были заняты на работе.

Но главный минус – это сама практика якобинской диктатуры. При якобинцах свободы все меньше, закрываются роялистские, оппозиционные газеты за высказывание независимых суждений. Конвент становится и высшей законодательной, и высшей исполнительной, и высшей судебной властью, т.е. коллективным диктатором, навязывает стране свою волю.

Что касается якобинской диктатуры, то можно сделать вывод, что период подъема якобинской диктатуры был непродолжительным. Дело в том, что в самой основе якобинской диктатуры, как и в их политике, скрывались глубокие внутренние противоречия. Якобинцы боролись во Имя полного торжества свободы, демократии, равенства методами, которые для достижения этих целей являются недоступными. Они буквально сокрушали и выкорчевывали феодализм, выметали по выражению Карла Маркса «исполинской метлой» весь старый, средневековый, феодальный мусор и всех тех, кто пытался его сохранить. Именно в это время были пролиты целые реки крови. Страна жила в состоянии жесткой диктатуры, которая подвергла строгой государственной регламентации продажу и распределение продуктов и других товаров, отправляла на гильотину всех, кто был не согласен с политикой якобинцев. Причем казнили не только избранных, а готовы были убивать каждого, кто не только говорил, но и думал иначе, чем они. Так постепенно люди, которые прикрывались высокими словами о добре, справедливости окончательно превратились в кровавых палачей. Хотя, в течение одного года якобинская диктатура выполнила то, чего не удалось добиться за предшествующие четыре года революции. Она сокрушила феодализм, разрешила главные задачи буржуазной революции, сломила сопротивление ее внутренних и внешних врагов. Несомненно, заслугой якобинцев стало и воспитание патриотизма. Но для достижения этих целей французский народ заплатил слишком дорогую цену.

Якобинский период революции способствовал укоренению и в социально-политической жизни весьма негативных явлений. Французское общество было приучено к революционному, а не к эволюционному способу разрешения конфликтов. Политическая политика приобретала ожесточенный характер. Уравнительные устремления 1793-1794 гг. не прошли даром для Франции. Широко распространились социальные противостояния, резко критическое отношение к богатству, как нажитому обязательно неправедными путями. Они повлияли на специфику и темпы развития французского капитализма

Но, тем не менее, якобинский период – как его ни определяй – подъемом или упадком, составляет неотъемлемую часть Великой Французской революции.

Источники

  1. Документы истории Великой французской революции. М.: Издательство МГУ, 1990 г. Т. 1-2.
  2. Захер Я.М. Французская революция в документах. Л.: Прибой, 1926. 379 с.
  3. Кутон Ж. Избранные произведения, 1793-1794. М., 1994 -334 с.
  4. Сен-Жюст Л.А. Речи. Трактаты. СПб., 1995.
  5. Робеспьер М. Избранные произведения. Т. 1-3. М., 1965.

Литература

  1. Батыр К.Н. Всеобщая история государства и права. М., – 374 с.
  2. Блуменау С.Ф. Некоторые проблемы изучения французской революции// Преподавание истории в школе. 1989 №4 С. 65-83
  3. Блуменау С.Ф. От социально-экономической истории к проблематике массового сознания. Брянск. 1995. – 335 с.
  4. Блуменау С.Ф. Споры о революции во Французской исторической науке второй половины 60-х – 70-х годов. Брянск. 1994. – 1236 с.
  5. Жорес Ж. Социальная история Французской революции. Т. 4, 5. М.: Прогресс, 1976. – 408 с
  6. Захер Я.М. Движение бешеных. М.: Соцэкгиз, 1961. – 223 с.
  7. Карлейль Т. Французская революция. М.: Мысль, 1991 – 575 с.
  8. Кропоткин П.А. Великая Французская революция 1789-1793. М.: Наука, 1979. – 282 с.
  9. Ленин В.И. полное собрание сочинений Т. 29, 34. М.: Политиздат, 1971. – 791 с.
  10. Люблинская А.Д. Очерки истории Французской революции. Л.:
  11. Просвещение, 1957. – 370 с.
  12. Манфред А.З. Великая Французская революция. М.: Наука, 1956.
  13. -431 с.
  14. Маркс К. Сочинения Т. 3. М.: Политиздат, 1984 – 609 с.
  15. Матьез. Французская революция Ростов н/Д. 1995. – 574 с.
  16. Минье. История Французской революции. СПБ.: Издательство, 1905. -412 с.
  17. Молчанов Н.Н. Монтаньяры. М.: Молодая Гвардия, 1989. – 558 с.
  18. Олар. Политическая история Французской революции. М., 1921
  19. – 980 с.
  20. Ревуненков В.Г. Очерки истории Великой Французской революции. М.: Издательство, 1989. – 535 с.
  21. Ревуненков В.Г. Парижская коммуна 1792-1794. М.: Издательство, 1989. – 356 с.
  22. Собуль А. Из истории Великой Французской революции 1789-1794. М.: Издательство, 1960. – 444 с.
  23. Собуль А. Парижские санкюлоты во время якобинской диктатуры. Народное движение и революционное правительство 2 июня 1793 г. М.: Прогресс, 1966. – 591 с.
  24. Тьер А. История Французской революции 1788-99. М.: Издательство М.О. Вольфа,1873. – 485 с.
  25. Тэн Н. Происхождение современной Франции. СПб. Творчество художественной печати, 1905. – 493 с.
  26. Учебник для вузов//Под ред. Черниговского. М.: Юрист, 1999.
  27. – 575 с.
  28. Черняк Е.Б. 1794 Некоторые проблемы истории Великой Французской революции// Новая и новейшая история. 1989. № 1. С. 77-96.
  29. Чудинов А.В. Назревшие проблемы изучения истории Великой Французской революции//Новая и новейшая история. 1989. № 2. С. 65-75.
  30. Чудинов А.В. Прощание с эпохой.//Вопросы истории. 1998. № 7.
  31. С. 73-89.
  32. Якобинство в исторических итогах Великой Французской революции: Материалы круглого стола// Новая и новейшая история. 1996. № 5. С. 77-99.
  33. Французский ежегодник. 1987. 200-летие Великой Французской революции. М.: Наука, 1959. – 345 с.

 

  1. Саймонс Дж. Карлейль Т. М., 1981. С. 163.
  2. Документы истории Великой Французской революции. Т. 1. М., 1990. С. 125.
  3. Документы Т.1. С. 128.
  4. Кропоткин П.А. Великая Французская революция 1789 – 1793. М., 1979. С. 148.
  5. Олар А. Политическая история Французской революции. М., 1921. С. 353.
  6. Чудинов А.В. Прощание с эпохой// Вопросы истории. 1998. №7. С. 75.
  7. Робеспьер М. Избранные произведения Т.2. М., 1965. С. 112.
  8. Робеспьер М. Ук. Соч. Т.2. С.120.
  9. Захер Я.М. Французская революция в документах. Л., 1926. С. 240.
  10. Документы истории Великой Французской революции. Т.1. М., 1990. С. 270.
  11. Документы истории Великой Французской революции. Т. 1. М., 1990. С. 216.
  12. Документы. Т.1. С. 216.
  13. Документы. Т.1. С.217.
  14. Документы Т. 1. С. 216.
  15. Бовыкин Д.Ю. Термидор или миф о конце революции//Вопросы истории 1999. №3. С. 98.
  16. Документы Т.1. С.213.
  17. Якобинство в исторических итогах Великой Французской Революции//ННИ. 1996. №5. С. 95.
  18. Цит. по: Ревуненков В.Г. Очерки истории Французской революции. М., 1989. С. 163.
  19. Чудинов А.В. Назревшие проблемы изучения истории Великой Французской революции// ННИ 1989. №2. С.101.
  20. Черняк Е.Б. Некоторые проблемы истории Великой Французской революции//ННИ 1989. №1. С. 79.
  21. Цит. По: Ревуненков В.Г. Парижская коммуна 1792-1794. М., 1989. С. 127.
  22. Захер Я.М. Французская революция в документах. Л., 1926.С. 261.
  23. Документы. Т. 1. С. 198.
  24. Документы. Т. 1. С. 215.
  25. Минье Ф. История Французской революции. СПб., 1905. С. 225.
  26. Документы истории Великой Французской революции. Т.1. М., 1990. С 232.
  27. Цит. По: Молчанов Н. Монтаньяры. М., 1989. С. 420.
  28. Документы Т.1. С. 261.
  29. Документы Т.1. С. 262.
  30. Документы Т.1. С. 262.
  31. Робеспьер М. Ук. Соч. Т.2. С.142.
  32. Ленин В.И. Полн. Собр. Сочинений. Т. 34. С. 37.
  33. Собуль А. Парижские санкюлоты во время якобинской диктатуры. М., 1966. С. 201.
  34. Собуль А. Ук. Соч. С. 442.
  35. Блуменау С.Ф. Некоторые проблемы изучения Французской революции//ПИШ 1989. № 4. С. 70.
  36. Документы истории Великой Французскй революции. Т.1 М., 1990. С, 267.
  37. Документы Т. 1. С. 266.
  38. Робеспьер М. Ук. Соч. Т. 3. С. 112.
  39. Кутон. Избранные произведения. М., 1994. С. 52.
  40. Сен-Жюст Л.А. Речи. Трактаты. СПб., 1995. С. 138.
  41. Кутон Ж. Ук. Соч. С. 53.
  42. Кутон Ж. Ук. Соч. С. 47.
  43. Ленин В.И. Полн. Собр. Сочин. Т. 29. С. 182.
  44. Минье Ф. Ук. Соч. С. 341.

 

Доступа нет, контент закрыт

Доступа нет, контент закрыт

Доступа нет, контент закрыт

Был ли этот материал полезен для Вас?

Комментирование закрыто.